Жизнь после теракта, катастрофы. Терапия ПТСР

Психологическое самосохранение: советы профессионалам чрезвычайных ситуаций

— Профессионалы в момент трагической ситуации не всегда находятся на месте происшествия и могут направить свои эмоции в конструктивные действия.

— Когда упал самолет, летевший из Анапы в Питер, там могла быть моя подруга, которая в это время была у родителей под Анапой с дочкой. А у нее не брал телефон. Поэтому, пока медленно проплыл список погибших на экране телевизора, я среди ночи подняла своего сына и потребовала, что б он этот же список искал для меня в интернете. Список плывет, а мне все время кажется, что я вижу ее фамилию. В общем, я поняла, как волосы на голове шевелятся, и как седеют за одну ночь. А моя подруга потом наоборот рассказывала, что она поражалась страшной черствости окружающих. Ни одна сволочь не позвонила ей, а ведь они с Ксюшей могли быть в том самолете! И только на пятый день она мне позвонила, когда, наконец, увидела, что ее сотовый телефон не связан с Москвой…

— А я по этому поводу знаю чувство вины, потому что помню за собой одну такую вещь: когда самолет из Анапы упал, я вспомнила, что в Анапе живет бабушка моей соседки, с которой мы жили раньше в одной квартире. И я боялась ей позвонить, чтобы не узнать, что что-то не так.

— И боялась позвонить и спросить: «А Маша-то жива?..» Ты знаешь, а это первое, что надо сделать: по всем доступным информационным источникам убедиться, что c теми из твоих родных и знакомых, кто мог там быть, ничего не случилось.

Когда мой сын был на дежурстве, а он пожарный, позвонил мне и говорит: «Мам, хватит спать, метро рванули», то у меня, естественно, был первый вопрос: «Вы — там?» Он говорит: «Нет, мы уже отдежурили». И дальше я стала мысленно перечислять: «значит, Оксана ездит на метро, жена и двое детей Виталия Владимировича». И естественно, я ломанулась к телефону, дозвонилась Виталику, звонила Оксане, а она меня сбрасывала. Сбрасывает — значит, работает. Ну, я просто знаю, что когда в ее трубке долго звучат гудки, а потом они обрываются, значит, она работает. Значит, уже жива. Звоню Виталю, говорю: «Виталь, где твои»? Слава Богу, в другую сторону поехали! Все. Я успокоилась. Это не коснулось меня.

— Ну, а вот я, когда взрыв в метро произошел, даже не могла посмотреть в списки, потому, что думала: «А что я смогу сделать, если вот сейчас увижу знакомое имя? Что тогда?»

— Это второй вопрос. Сначала запомним, что самая страшная определенность лучше еще более страшной неопределенности. Поэтому, сначала нужно убедиться, что если это тебя никак не коснулось — то и слава Богу. Потом подумать — могу ли я помочь тем, кто пострадал и их близким?

Когда взорвались башни-близнецы, единственное, кому я дозвонилась, так это своей студентке, которая в это время могла быть в Нью-Йорке. Убедившись, что Дашка на месте, я сказала себе, что больше у меня настолько близких людей, что б я сейчас звонила в Нью-Йорк, нет. И тогда я начала просто сочувствовать пострадавшим.

— Что значит «начала сочувствовать пострадавшим»?

— Понимаешь, реакция человека, который профессионально или в силу особенностей определенного этапа своей жизни постоянно ходит по краю чрезвычайной ситуации, по краю смерти, в отношении страданий других людей гораздо более болезненна, чем человека, который ничего этого не знает. Я, например, наотрез отказалась смотреть «Страсти Христовы» Мела Гибсона потому, что я знаю, как выглядит растерзанное тело, и как что-то входит в живую плоть, потому что я работала в разных реанимациях, и мы вынимали то, что туда вошло. Так что смотреть на это мне совершенно неинтересно, это для меня не игра. Я знаю, каково это на самом деле. Вот. И у меня срабатывает нормальный, адекватный защитный механизм.

Это случилось со мной? Не со мной. Хорошо. Это случилось с моей референтной группой? Слава Богу, нет. Так. А с кем это случилось? Вот с теми-то. Реально я могу что-то для них сделать? Могу. Ну, значит, надо наладить пути делания. А если совсем не могу, то теперь можно дать нахлынуть сочувствию. «Боже мой, какой ужас»!

Вот тогда могут быть и слезы и все, что угодно, у меня на взрывы в Москве была просто соматическая реакция, как бывает под обстрелом. И я себе ее позволяю. И тошнит, и руки трясутся.

А когда случился Норд-Ост, то рано утром на другой день после захвата заложников, мне позвонили из милиции и сказали: «Ты вернулась из отпуска? Слава Богу. Не отходи далеко от телефона». И в субботу утром меня вызвали. То есть, до этого я была не нужна. Если бы они не позвонили сами, то тогда я позвонила бы и сказала: «Ребята, я на месте, не могу ли я чем-нибудь помочь?»

— Вот, кстати вопрос на счет профессионалов. У моей подруги первый муж был эмчеэсовцем. Он постоянно, приезжая домой, тупо выпивал бутылку водки и молча ложился спать, никогда ничего ей не рассказывая…

— Я считаю, что у людей, которые постоянно ходят по этим воронкам, есть два метода защиты, которые они могут применить, если боятся испугать окружающих. Это либо спиться, либо довести свой синдром сгорания действительно до состояния цинизма и полной эмоциональной уплощенности. То есть, деградировать до уровня монстра.

Поэтому я вообще не понимаю отношений в семье, если, придя к себе домой, я не могу говорить со своими близкими о том, что меня действительно волнует. Конечно, если я начну захлебываясь рассказывать, как в метро меня сегодня при взрыве ударило оторванной рукой, то, наверно, это не лучшая тема беседы с моей стороны. Но если я не могу придти домой, чтобы там заплакать и сказать: «Боже мой, какой это был ужас, какой страшный теракт!», и если при этом мне дома никто не принесет кофе с сигаретой и не посидит со мной, то зачем мне такая семья?

— Ну, я не знаю как на счет того, насколько он сам хотел что-то рассказывать, но я точно знаю, что потом, со временем, жена сама стала выпивать в такие вечера вместе с мужем…

— Ну, этим она только способствовала его спиванию. Было бы намного лучше, если бы она села рядом с ним с чем-нибудь менее вредным, чем водка, и просто побыла рядом. Не приставала: «Расскажи, расскажи, что, сегодня совсем страшно было»?.. Поскольку нам с сыном есть о чем поговорить, то меня совершенно не пугают его рассказы, соответственно его не пугают мои. Когда он рассказывал мне про свои первые трупы — «пожарные трупы» — то я оптимистично переспрашивала его: «Это такие, которые сгоревшие? Не, сгоревших не видела, видела утопленников». А он: «А я утопленников никогда не видел». — «Ну, так ты ж не водолаз, а пожарный!»

— То есть, пострадавшим профессионалам можно помочь тем, что просто обсудить с ними как все прошло?

— Профессионалам — да. Но на самом деле близкие могут помочь профессионалу только одним: всячески привычно на протяжении всех лет, что вы с этим профессионалом живете, доводить до него: «Я уважаю твою работу, я горжусь тобой, я готов принять то, что ты хочешь мне сказать. Не береги меня, я от этого не умру». То есть, если уж ты не умер в пожаре, то от твоего рассказа о пожаре я уж точно не умру.

Такая поддержка важна любому профессионалу, работающим с чужими травмами, даже для психолога, который работает в кабинете и вдали от катастроф, но к которому иногда приходят люди с такой проблемой, что у него самого слезы текут. Как, например, бывает и у меня тоже. Слушай, если после этого я не могу показаться со своим заплаканным лицом своей семье и сказать: «Боже мой, какое горе у человека, с которым я сегодня работала!», то зачем мне такая семья. Я не считаю, что рабочие проблемы надо оставлять за порогом. Не надо всю семью посвящать обслуживанию этих проблем, но если люди внутри семьи не могут быть открыты в своих эмоциях, то я не вижу смысла в этой семье.

Самая большая возможная травма профессионала наступает тогда, когда он однажды отрицательно отвечает на свой вопрос «а был ли я в этот раз профессионально состоятелен, сделал ли я все, что мог?» Если произошло нечто печальное, то на этот вопрос у профессионала есть три варианта ответа: я сделал все, что мог, остальное — судьба, и тогда я горюю как человек потому, что там произошло; я сделал ошибку, я ее больше не повторю. Ну и третий ответ такой: я сделал ошибку, и теперь я приложу все усилия для того, что бы ее больше не повторить.

Эти ответы — собственно те убеждения, которые облегчают состояние профессионала. Я сделал все, что мог, остальное — промысел, остальное я не могу изменить, не могу контролировать. Я могу контролировать только свой профессионализм. И в следующий раз, когда я попаду в такую ситуацию, учитывая этот опыт, возможно, я буду работать лучше.

Но если ошибка действительно была крупной и имела роковые последствия, тогда каждый кается в меру своего разумения. И здесь есть опасность каяться слишком тяжело — это я видела у врачей — каяться так громко и много, что постепенно виноватыми оказываются все окружающие. Так происходит перенос своей ответственности на других: «Я так каюсь, я так каюсь, боже, лучше бы я умер, чем этот пострадавший! Боже как я каюсь. Нет, ты видишь, как я каюсь?! А ты что не каешься, что, грехов у тебя что ли нет? Ах ты свинья!»

Вот эту тенденцию надо пресекать на корню. Я не виновата в том, что ты ошибся, работая на Лубянке. Но я тебе сочувствую. Я понимаю, что все мы смертны, все мы делаем ошибки. Я сочувствую человеку, который может быть выжил бы, если б ты не сделал этой ошибки. А может быть, он все равно бы погиб. Но я в любом случае в этом не виновата. Поэтому не надо говорить лишнего. У меня свои ошибки — у тебя свои.

Знаешь, у меня было два случая, в одном, я, что называется, участвовала, а о втором мне потом рассказывали. В больнице, где я долго и счастливо работала, анестезиолог, очень хороший анестезиолог и взрослая женщина, я думаю, что тогда уже ей было хорошо за сорок, очень неудачно дала наркоз своей родственнице.

Это не было ее безграмотностью, это было ошибкой, имевшей объективные причины. Такое случается. У ее больной родственницы было неправильное строение лица, с очень маленьким подбородочком, маленьким ротиком, который не открывается. И анестезиолог заинтубировала, то есть, ввела дыхательную трубку не в трахею, а в пищевод. Это бывает. И не заметила этого. То есть она большую часть наркоза провела в пищеводе. И как мы потом вокруг этой больной ни прыгали, она у нас все равно умерла от гипоксии. Ну, болезнь в ее смерти тоже сыграла свою роль, не оперируют же у нас здоровых, я не идиотка.

Мы все страшно жалели анестезиолога, причем жалели не потому, что она сама была жалостливой, а потому, что это может случиться с каждым из анестезиологов. Врач, сталкиваясь с такими вещами, всегда понимает, что это могло случиться и с ним, и как это ужасно. Ее жалели, ее поддерживали, и потому, что умерла ее родственница, и потому, что из-за этой страшной ошибки она просто себя съест.

И, в результате, сначала от доктора мы слышали такое: «Господи, Господи, что же делать, как я с этим жить буду?!» Потом было: «Жаль, но, собственно говоря, не я одна так ошибаюсь!». Потом было: «А, собственно говоря, а почему это хирурги не заметили, что у нее булькает желудок?!» Потом: «А чем это ты ее лечишь?! С такими капельницами любой умрет!» И наконец: «Ну, мало ли, что я ошиблась, с кем такого не бывает, но уморили-то ее в конце концов именно вы!» То есть, произошел вот такой перенос агрессии. Что было очень неприятно.

— Что можно сделать, чтобы помочь человеку избежать такого превращения?

— Заметить момент, когда «как я с этим жить буду» переходит в «а ты тоже виноват!» Мы сами говорили: «Ну, послушай, ну ведь бывает, у нее же особенности лицевого скелета, даже такой опытный врач как ты мог ошибиться!» А я была совсем еще мелкой, и говорю: «Господи, я бы, наверное, больному с таким черепом вообще никуда не попала, в рот ей просто не попала бы!» И, смотрю, человек начинает сначала как-то на это благодарно кивать, что «да-да, мне немножко легче». А потом, я смотрю, начинает розоветь и искренне верить в то, что услышал. Вот тут нужно немедленно замолчать. И напомнить, что «да, да», коллега, но вы все-таки ошиблись. Вы, а не я. Если я сейчас ошибаюсь в лечении, скажите мне, я побегу к заведующей проверять, может быть, мы правда не так лечим. И это будет моя ответственность. Только гипоксия-то у нее от ваших действий, а не от моих. Не нужно бояться сказать такое.

— А человек, который понимает, что он вот таким образом начинает, как бы обвиняя окружающих, перекладывать на них ответственность. Как он может себя остановить?

— А вот когда от окружающих получит в обратку, то дальше либо признает окружающих черствыми, мерзкими, отвратительными и останется изгоем. Либо сообразит: «Что вы, ребята, спасибо большое, это я случайно так сказал, от ужаса».

— То есть, до тех пор, пока он сдачи не получит…

— Он не успокоится.

А потом мне рассказали вторую историю, причем уже через много лет после первой. Я уже не работала в этой больнице, а рассказ был про человека, который тоже работал в ней анестезиологом и которого я очень хорошо знаю. Замечательный парень, он даже в советские годы был искренне верующим человеком. Но это никогда не демонстрировал.

Курил справно. Спирт из сейфа тоже пил. Трое детей, замечательная жена, тоже у нас работала невропатологом. Прекрасная семья. И потом мне уже его друзья, с которыми мы встретились на другой работе, рассказали, что у него была такая же ситуация, как и у анестезиолога из первой истории. Тоже произошла ошибка интубации. Умерла молодая женщина на кесаревом сечении.

У нас там, надо сказать, был какой-то сюрреалистичный роддом: все женщины, которые когда-либо перенесли сифилис, на всякий случай рожали у нас. Ну, там, конечно, были и подзаборные персонажи, но были и в высшей степени приличные женщины. А у той девочки еще был искусственный бедренный сустав, она не могла рожать естественным образом потому, что не могла развести ноги. И, в общем, у Сережи она умерла. Он даже не восклицал по этому поводу: «О, как я буду теперь жить!».

Но сначала он почернел лицом, так что коллеги вообще боялись за его здоровье. Выяснилось, кстати, что он человек верующий. А дальше, он практически всей своей жизнью день за днем стал искупать свою вину. Он ушел, если можно так сказать, в мирское монашество. То есть, он работал безумно много, он давал наркоз за наркозом, он практически лишил себя еды, питья. Причем делал все молча и тихо. Он выходил в палаты и сидел с больными, приходил к ним по первому их требованию. Вот такое это было служение. Вот так человек искупал вину. Он считал себя виноватым, и он это искупал.

— А если бы он попросил у вас помощи, можно ли было как-то такому человеку помочь?

— Можно, можно… Мы бы с ним все это покрутили, и потом поговорили бы, конечно же, в форме упражнения. И образ этой умершей девушки и врач между собой бы разобрались под моим чутким руководством. Это обычная психологическая работа со смертью, с виной выжившего, разговор с ушедшим. И мы все-таки разделили бы Сережину ответственность и Божескую…

Я думаю, что поскольку он человек верующий, у него, безусловно, был духовник. И судя по тому, что он не бросил семью, не ушел в монастырь, и не умер от истощения, по-видимому, батюшка его от этого греха гордыни удерживал. То есть, он остался в миру и жил полноценно. Но при этом отслуживал то, что считал своей виной. Я думаю, там батюшка помог. И жена его поддерживала, потому, что понимала, что жить вот с таким мучением и при этом весело сшибать деньгу за частную практику, чтобы семье было посытнее — это для него будет неприемлемо. Ну, не так она относилась к мужу, чтобы его на это обречь.

— Его жена, получается, тоже приняла на себя некий подвиг?

— Она как врач понимала, что с ней было бы то же самое, окажись она на месте мужа. А вот если бы она не была врачом, тогда ей пришлось бы потрудиться понять мужа. Но поскольку она врач, причем старый, опытный, она все прекрасно понимала.

— Как семьям спасателей, их женам, мамам сформировать наиболее правильное отношение к профессии своих мужей и сыновей?

— Правильная позиция всегда одна: «Я уважаю тебя за твою работу». Потому, что когда твой ребенок уже шесть лет работает пожарным, то за эти годы ты понимаешь, по крайней мере, что в этой профессии есть осмысленность. Полиция, пожарные и медики есть в любой стране и при любом режиме. Это та работа, которая вообще не связана с мировоззрением и политикой. И в ней есть смысл, люди этих профессий делают полезное дело.

А вообще настоящий профессионал не будет много рассказывать о том, чем он занимается. Много рассказывают новички, потому, что их распирают новые впечатления. И деграданты, которым давно пора уходить. Нормальные профессионалы рассказывают о своей работе очень сдержанно, а обычно просто говорят: «Слушай, сегодня была такая жопа, что ты меня лучше не трогай, ладно?» А на вопрос: «Ты что такой, что-то случилось?», просто отвечают — «Дико тяжелое дежурство». И на это нужно сказать только: «Ну ладно, есть будешь?» Это и есть — принятие. Я тебя уважаю, уважаю твою работу, и я принимаю, когда ты приходишь неудобно для меня, потому, что ты делал важнее моего настроения.

— А вот если человек сгорает, что может сделать его жена или мать чтобы остановить его разрушение…

— Ты знаешь, поскольку в 99,99% случаях по любым врачам мужчину водит мама или жена, то именно жене или маме нужно начать думать на тему, куда вести своего дяденьку. Жена первой замечает, что происходит что-то не то. Либо он с начала их отношений не столько работает, сколько бьет себя хвостом в грудь, и тогда ее это устраивало. Если в силу каких-то своих личностных особенностей она его полюбила за профессиональные муки, а он ее — за сострадание к ним, то они будут самой сладкой парой. И, скорее всего, через какое-то время они сопьются вместе.

Не знаю ни одного хирурга, который бы со слезами на глазах и трясущимися руками описывал, как он жалеет больного, который у него сильно страдает, или умер. Но я знаю, как больные переживают смерть больного. А когда люди далекие от этого, но считающие себя необычайно тонкими, говорят: «Боже мой, боже мой, как ты можешь об этом говорить? Посмотри, посмотри, у меня прямо вот-вот волоски дыбом поднялись, ой, Боже мой, мне так плохо, какое горе, у тебя умер больной!» Это реакция людей, которые любят попить эту энергию и потом похвалить себя за то, какие они тонкие.

— А иногда бывает такое, что тебе рассказывают какие-то страшные истории, но ты не чувствуешь желания сопереживать им, и даже коришь саму себя за то, что этих переживаний, которых ждет собеседник, просто нет…

— А и не надо переживать. Если нормальный человек тебе что-то рассказывает, то он хочет именно с тобой этим поделиться, и делает это с какой-то целью. Это могут быть «охотничьи рассказы», то есть когда уже завершен цикл переживания экстремального события, но оно осталось для человека просто интересным, и он не ждет никакого сопереживания. Вот ты ему нравишься, он считает себя умным человеком, и просто очаровательной женщиной, вот поэтому он и показывает себя в лучшем свете. Тогда слушай и восхищайся. Он рассказывает про свои подвиги, а ты внимательно слушай, как рассказывает.

Для меня, например, нет ничего более возбуждающего, чем рассказ профессионала о своей работе, даже если я в ней ничего не понимаю. Мужчина в первую очередь всегда — охотник на мамонта. Главное не что, а как он рассказывает. Если он рассказывает: «Нет, ты представляешь, и вдруг я вижу, что коллега из Принстона открыл вот тоже самое, что и я, но дополняющее мое!». Я говорю: «Боже мой, какой кайф!» Я действительно испытываю кайф. Когда мне мой приятель — налоговый адвокат рассказывает про свои дела, я подпрыгиваю, скребу когтями, и даю советы из области психологии, из своего человеческого опыта, потому что у меня ощущение, что я смотрю офигенный детектив. Но когда мне пытаются рассказать про то, что: «нет, ты представляешь, этот козел профессор, он же полный мудак, математики не знает, а мне указывает! А еще секретарша вчера, ты представляешь, кофе без сахара принесла!», то все, мальчик, у тебя большие проблемы с мамой. Это — не ко мне. Вот.

Если рассказчику важен твой отзыв — профессиональный или человеческий, то есть он видит, что ты умный человек, или просто знает это, потому, что вы давно знакомы, который может его выслушать, и даже что-то умное сказать, ну, тогда, тем более, слушай. И даже высказывай свое мнение. Не надо безапелляционно говорить: «Боюсь, что тебе до уровня Принстона расти и расти». Но лучше так: «Извини, что я своим свиным рылом лезу в твою математику, но просто как человек я могу сказать, что я, наверное, в этой ситуации убила бы того козла из Принстона! Потому, что я тоже регулярно все пишу, когда дедлайн был в прошлом году. Да ладно, новый метод изобретешь и застолбишь, раз этот уже перехватили».

А если собеседник действительно деградант, который бьет себя хвостом в грудь, чтобы выжать из тебя сопли, слезы и «прощение», завязать себя узлом, и поставить тебя в ситуацию «Да как ты смеешь от меня что-то требовать, когда я кровь проливал, а ты нет!», то нужно реагировать резко в стиле «это — не ко мне». Когда недоделанные омоновцы и не самые интеллектуальные, так сказать, спецназы кричат «Я пять раз в Чечне был!», то я говорю: «А я — одиннадцать. Еще вопросы есть?». — «Извини, что ты меня спрашивала?»

Но если ты не можешь заткнуть его тем, что понимаешь его лучше его самого, тогда скажи просто: «Я конечно, как профессионала тебя пойму, но если ты мне только объяснишь суть твоих переживаний, у меня другая профессия! Конечно, я не имела такого опыта, может, слава Богу, я бы наверно его не выдержала, но как человек я могу догадываться, что с тобой происходило, тебе надо поделиться, то делись»…

— Насколько юмор и цинизм помогают нам защищаться от травм в таких ситуациях?

— Юмор и цинизм очень помогают. Только не надо делать их стеной: есть люди, которые постоянно ёрничают, они ходят постоянно с кривой усмешкой: «хе-хе, хе-хе». Это те, которые перезащищались, они уже потеряли способность нормально реагировать на вещи. Это обычно люди слабые, не уверенные в себе. И вместо того, чтобы, подшутив над собой или людьми раз-другой, со своими проблемами как следует разобраться, они, на автопилоте, продолжают постоянное подсмеивание над собой и окружающими. Это очень жестокая защита, которая разрушает.

Все эти замечательные циничные врачебные фразы — это прекрасная профессиональная защита, потому что на самом деле врачи нежные, трепетные и сами умирают с каждым больным. Но только если они будут это делать в полный разворот, то они со вторым своим умершим больным сами умрут окончательно. Поэтому их умирание дозированное. А лекарство от умирания — это юмор, естественно черный. Откуда у хирурга возьмется белый юмор?

— Обычно таких людей считают черствыми.

— Ни разу в жизни не видела хорошего врача, который бы лепетал на тему: «Умерла такая замечательная женщина, мать троих детей ! Умерла от перитонита ! ». Зато я вижу того же самого врача, который тащит больного, когда его уже некуда тащить. Но он всё равно его тащит. И вытаскивает ! Эти крайне тяжелые больные, о которых потом говорят «выжил чудом», — это результат огромных трудов какого-нибудь одного врача, которому почему-то этот больной становится дорог как память вовсе не за взятку, а по необъяснимым причинам. Вот все остальные — просто больные, а этот дорог ! Врач его тянет своей энергетикой и в ущерб себе, а все остальные врачи ему только помогают.

© Vetkaivi.ru

Об авторе: Берковская Марина Иосифовна


( 10 голосов: 3.7 из 5 )
 
1815
 
Кризисный психолог Марина Берковская
Кризисный психолог Марина Берковская

Читать отзывы

Версия для печати



Смотрите также по этой теме:
Как жить после теракта или Нормальная реакция на ненормальные обстоятельства (Кризисный психолог Марина Берковская)
Пострадавшим и профессионалам: Как вести себя на месте теракта (Кризисный психолог Марина Берковская)
Ваши реакции на экстремальное стрессовое событие
Как помочь детям справиться с катастрофой (Карен Даут, профессор Манчестерского колледжа (США))
Преодоление долговременных последствий посттравматического стресса (Е.М. Черепанова)
Психологическая реабилитация семей участников боевых действий в «горячих точках»

Последние просьбы

  • 16.06.2024

    Мне 15 лет и до меня два раза, пока я "спала", домогался новый муж моей матери. Мне страшно говорить маме или папе об этом. Что будет? Мама может не поверить, такое уже было. Друзья говорят, что надо родителям рассказать, иначе будет хуже, но мне страшно, стыдно, слезы наворачиваются. Что мне делать?

    подробнее...
  • 10.06.2024

    С того случая я боюсь мужчин а точнее оставаться с ними наедине. Пишу сюда с надеждой на отклик, и надеждой что мне станет лучше от моего высказывания

    подробнее...
  • 07.06.2024

    Когда мне было 12, отчим стал меня домогаться. Маме я не говорила долгое время, но вчера мне хватило смелости ей сказать, она ответила, что раз отчим не совершил со мной половой акт, то ничего страшного. Я боюсь, что он меня позже изнасилует.Он пытается как-то заигрывать со мной, но я его оберегаюсь. Вчера он пытался меня изнасиловать, стал меня чуть ли не раздевать, мама никак не реагирует. Помогите, пожалуйста!

    подробнее...
  • Читать другие просьбы




Футболки с надписями

Скачать книгу Преодоление страха

Самое важное

Лучшее новое

Онлайн курс повышение самопринятия

© «Ветка ивы». 2008-2018. Группа сайтов «Пережить.ру».
При воспроизведении материала обязательна гиперссылка на vetkaivi.ru
Редакция — info(гав)vetkaivi.ru.     Разработка сайта: zimovka.ru.     Вёрстка: www.rusimages.ru